Доклад И.С. Дмитриева «Золоченые яблоки утилитаризма (полезная наука эпохи научной революции раннего Нового времени)» в НИГ «Философия науки»

НИГ «Философия науки» приглашает на очередное заседание научного семинара

Доклад на тему «Золоченые яблоки утилитаризма (полезная наука эпохи научной революции раннего Нового времени)» представит Игорь Сергеевич Дмитриев, д.х.н., профессор, старший научный сотрудник СПбФ ИИЕТ РАН.

Ниже приводится аннотация доклада.

«Тяга к новым изобретениям и открытиям, характерная для эпохи Ренессанса, была – усилиями Фрэнсиса Бэкона и его последователей – распространена на «совершенствование знаний о природе» и в перспективе привела, правда, далеко не сразу к осознанию технологической и технической полезности естествознания и математики.
На рубеже XVI–XVII столетий обозначились два пути трансформации традиционной натурфилософии: путь Ф. Бэкона и путь Г. Галилея. 
Идея Бэкона: сделать натурфилософию предприятием, в рамках которого ремесленные знания и опыт смогут обеспечивать доказательство философских истин, а их продукция преподноситься как главное моральное оправдание натуральной философии. 
Для того, чтобы наука стала полезной, необходимо, по мысли Бэкона, чтобы она могла давать ясные указания относительно того, как надежно и предсказуемо воздействовать на природные объекты и явления в интересах человека. Для этого, в свою очередь, необходимо знание каузальных связей, существующих в природе. Но что бы сэр Фрэнсис ни писал о необходимости реформировать натурфилософию так, чтобы она давала полезные знания, его главной целью оставались «светоносные» истины: «когда я говорю о практике и деятельности, я никоим образом не имею в виду науку прикладную и стремящуюся к непосредственной выгоде. Ведь я прекрасно понимаю, насколько это задерживало бы развитие и прогресс науки и напоминало бы о золотом яблоке, брошенном перед Аталантой: она нагнулась, чтобы поднять его, и это помешало ее бегу».
Наука, по Бэкону, может стать полезной только сосредоточившись на исследованиях, которые сейчас принято называть фундаментальными. Именно они создают технологический задел. Сосредоточение же натурфилософии исключительно на практической полезности знаний – путь в тупик, ибо чисто утилитарная наука мало полезна и быстро вырождается.
Полезность, понятая как возможность получения практически важных результатов, является, по мысли Бэкона, не вторичным преимуществом его метода, но решающим доказательством того, что человек достиг знания.
Путь Галилея – это путь математизации натурфилософии, что, кроме всего прочего, означало, что ее полезность теперь будет определяться потенциальной полезностью математики в ее применении к наличному дисциплинарному кадастру.
В своем эссе 1623 года Il Saggiatore («Пробирных дел мастер») Галилей ясно сформулировал свои цели: выйти за рамки традиционной иерархии дисциплин и начать читать Книгу природы по-новому. В наиболее концентрированном виде это намерение было им выражено в широко известном фрагменте: «Философия написана в этой величественной Книге (я имею в виду Вселенную), которая всегда открыта нашему взору, но читать ее может лишь тот, кто сначала освоит язык и научится понимать знаки, которыми она начертана. Написана же она на языке математики, и знаки ее – треугольники, окружности и другие геометрические фигуры, без которых нельзя понять ни единого из стоящих в ней слов, а не понимая их смысла, остается лишь блуждать в темном лабиринте».
Математика для Галилея была не только основой для построения полезных фикций, используемых, к примеру, для расчета положения небесных тел. Утверждение, что Книга природы написана на языке математики, означало утверждение нового статуса астрономии и других смешанных математических наук, который ставил их в один ряд с натурфилософией. Теперь дисциплины, относящиеся к категории mathematicae mixtae могли претендовать на раскрытие причин явлений, а не просто на их спасение (σώζειν τὰ φαινόμενα). Но для этого требовалось переосмыслить более фундаментальные понятия: математизация требовала не просто изменения дисциплинарных границ, но и нового ответа на старый вопрос, который позднее И.-В. Гете вложит в уста Фауста: «Was man so erkennen heißt! (Что значит – знать?)». Именно здесь лежали наиболее глубокие затруднения. Математизация требовала изменения смысла терминов «объяснение» и «причина», а вслед за этим и переосмысления ответа на вопрос Фауста.
В этой ситуации Галилей делает важный (возможно, есть резоны сказать, роковой) шаг – он онтологизирует исследовательскую тактику: математику следует использовать при изучении природы не потому, что это некий остроумный и ловкий прием, позволяющий описать количественную сторону явлений, усилив тем самым полезность получаемых выводов, но потому, что математика – это язык самой природы. Эта странная (если вдуматься, не только для эпохи Галилея) идея имела, кроме всего прочего, большую прагматическую ценность, поскольку позволяла: 1) ослабить теологическую оппозицию (вы, сеньоры теологи, читаете одну Книгу Бога, переписанную на латыни, а мы, скромные натурфилософы – читаем, причем, в подлиннике, другую, написанную на языке математики, но тем же Автором); 2) изменить (в сторону увеличения) статус новой натурфилософии, усилив ее респектабельность (ведь математика, что ни говори, несет в себе demonstrationes certissimae).
Разумеется, математический подход в то время давал весьма ограниченные практические результаты даже в области смешанных математических дисциплин, но ставка на математизацию естествознания расширяла горизонты ожидания, в том числе и ожидания полезных результатов.
Более того, совмещение идеи математизации новой натурфилософии и риторики ее полезности легитимизировало натурфилософские занятия, что было крайне важно в конкурентной борьбе за ресурсы (будь то патронат духовного или светского властителя или отчисления из государственной казны). Риторика полезности для новой натурфилософии оказалась даже более важной, чем для традиционной, поскольку последняя опиралась на идеологические конструкции (познание Творца через Его творение и т. п. сентенции), тогда как первая – не отрицая духовную вертикаль социума (все-таки Книгу Бога читаем!), предлагала властям кое-что еще: скажем, не желает ли Ваше величество увеличить дальность стрельбы пушек Вашего королевства и т. п. Полезность природознания, в то время потенциальная par excellence, но подкрепленная соответствующей пропагандистской риторикой была мощным инструментом поддержания исследовательской активности.
Итак, подытоживая сказанное, можно констатировать, что большинство утверждений интеллектуалов раннего Нового времени о том, что технико-технологический прогресс зависит от научного знания, были скорее пророчествами, а не отражением реального положения дел, или, как выразился Я. Голински, «в большей степени долговой распиской, чем обналиченным достижением». В XVI–XVII веках, когда многие интеллектуалы (Хуан Луис Вивес, Джордано Бруно, Иоганн Андреа, Фрэнсис Бэкон и др.), настаивали на том, что материальный прогресс должен опираться на новую натурфилософию, которую следует оценивать в первую очередь по ее утилитарному потенциалу, природознание весьма медленно наращивало свое влияние на экономическую жизнь.
Чтобы наука стала действительно полезной оба мира – научный и практический, мир Королевского общества и мир лондонского Сити – должны были претерпеть значительные изменения».

Мероприятие пройдёт 16 марта в 18:00 в онлайн-формате. Для участия необходима регистрация в форме ниже